Иван Вырыпаев

Иван Вырыпаев, 35
лет, режиссер, драматург, сценарист

Герой моего нового
фильма
текст. Задача в том, чтобы он прозвучал. Все остальные
компоненты фильма – актеры, декорации, костюмы, страны – работали на
то, чтобы текст попал в зрителя. Не просто
чтобы был им услышан, а чтобы попал в него эмоционально. Принцип такой: ты
слышишь и ты видишь. По этой причине «Кислород» невозможно показать
иностранному зрителю. Его нельзя субтитром дублировать – он перестает работать.
Его можно только дублировать реплика в реплику. Это минус.

Здесь нет сюжета как такового, а есть сама тема, и сюжет складывается из текста. Когда
я делаю фильм, всегда представляю себя на месте зрителя. И никогда по-другому.
И для нас всех, для всей команды, нет такого фильма, который бы мы сделали, а
потом показали зрителю: мы сразу сами
являемся зрителями. И привлекаем с собой мысленно других людей.

Если бы у нас не
было уверенности
, что наш текст можно прослушать, ни за что бы на
это не решились. Мы руководствовались тем, что однажды этот текст уже слушали,
пускай и в театре. И все, что нужно сделать,
– это найти язык кино, который позволил бы другими способами добиться того же
результата.

Когда мы играли на
театре,
текст попадал в зрителя с помощью игры актера,
непосредственно здесь и сейчас, с помощью его пота, его слез. В кино эта
история не работает: здесь работают сюжеты. Так что способом стал сам ритм
текста, монтаж и видеоизображение. Поэтому сам фильм создавался из зрительного зала.

Для поклонников
спектакля «Кислород»
фильм не будет представлять особого интереса: он
сделан для человека, который в первый раз
слышит этот текст. Ведь большинство людей в нашей стране не видели спектакль, им будет интересно.

Мы хотим, чтобы
фильм
породил эмоциональный вопрос, не просто
интеллектуальный. Чтобы человек мог сказать: да, меня это волнует, эта история
про меня. Вот из этой серии. Чтобы сердце зрителя как-то откликнулось.

Я снял фильм так,
как хотел
. Фильм выходит на суд зрителя таким, каким я его хотел сделать. Если
он не получился, это моя вина. Не на что свалить.

Иван Вырыпаев

У меня, простого
человека, нет ответов на глубокие вопросы
, связанные
с десятью заповедями, убийством, смертью, жизнью. Когда мне было 28 лет и я только приехал в Москву, меня раздирали эти
вопросы, я просто их зафиксировал – как обычный человек, который живет в этом
городе. Это просто та энергия, зафиксированная. Она и послужила успеху
спектакля, потому что она подлинная.

Все люди, которые участвуют
в войне
, виноваты. Моя позиция, позиция группы и автора
пьесы очень простая: в войне нет правых. Именно мысль, что в войне есть правые,
приводит нас к следующей войне. Здесь все виноваты, погибают люди, нет правил.
Можно взрывать женщин и детей, стариков, насиловать женщин – потому что война.
И единственный способ избежать этого – это избежать войны. До тех пор, пока мы
не придем к такой точке зрения, война будет продолжаться.

Мы впутываем
религию в войны
. Согласитесь, террористы взрывают свои дома
по-настоящему, конечно, не из-за бога. Но формально их причина – религия.
Значит, это не религия плохая, а те люди, которые вмешивают великое учение,
например ислам, иудаизм или христианство,
в свои социально-политические мотивы. Вот эти
вопросы задаются в фильме. И это проблема, о которой мы должны сегодня
говорить. Только один фильм в мире можно снимать – антивоенный. Нельзя снимать
фильм ПРО войну.

Когда мы слышим
заповеди
, мы больше не воспринимаем их как настоящее. Они
превратились для нас в рутину, риторику. Мы слышим все время: «Не убий!» – и все. А почему «не убий»? Почему нельзя
убивать? Мы убиваем коров, едим эскалопы
из свинины. Почему нельзя убить человека? Пожалуйста – берите ружье. Почему
нельзя воровать? Иди воруй. Если нельзя –
надо задуматься об этом. Почему нельзя так делать? Каждый философ и каждый
художник, живущий на этой земле, вынужден постоянно заново напоминать нам об
этом, а мы должны снова для себя оживлять эти заповеди.

Бог – это воздух, это то, без чего нельзя
жить, а не просто то, что может быть или не быть. Это не проповедь по
воскресеньям. Это жизнь. Попробуйте убрать воздух – что будет? Вот о чем речь.
Это не скандал, а изучение.

Сейчас я делаю
спектакль о смерти
. Собираю материалы, разговариваю о ней с разными
людьми. С теми, кто болеет раком или СПИДом, или просто с пожилыми людьми. Для
человека, который умирает, вопрос «что будет на том свете?» не является
философским. Он больше не философский. Это вопрос конкретный. Что со мной будет
через две недели? А не вообще, есть ли бог
на Марсе или что-то еще. И вот эта конкретика,
его жизнь в эти последние две недели,
стоят всей его жизни. Вот самое главное и интересное в жизни. Болезнь тоже
дается нам Богом. Потому что это очень сильная, важная вещь в твоей жизни. Это
помогает понять то, что ты не можешь в
силу своей лени осознать за всю свою
жизнь. Ты наполняешься этой духовностью здесь и сейчас. И понимаешь, для чего
живешь.

Иван Вырыпаев

Я не являюсь
примером для подражания
, потому что нестабилен в своем
духовном пути. И, наверное, меня нельзя вынести как пример: вот смотрите, какой
молодой герой. Я даже так скажу: я не являюсь героем своего произведения. Герой
в «Кислороде» более симпатичный, чем я. И он гораздо устремленнее. Конечно, раз я написал пьесу, меня волнуют
эти проблемы. Но сказать, что я – такой Чацкий, я не могу. Хотя Чацкие нужны, и
нужны декабристы, которые совершают вроде бы странный поступок и потом
погибают. Нужен такой человек, как Прометей. Я не являюсь таким человеком. Но
могу написать про такого человека. У каждого свое
предназначение.

Когда я сам играл
этот спектакль
, мне было 28, 29, 30. Спектакль шел четыре года,
игрался много. Когда мне стало 32 года, я уже понял, что как-то не могу больше
играть в нем. Я и в 28 лет не очень походил на героя, а в 32 у меня уже точно
не было того максимализма. Та искренность, максимальная искренность, она у меня
есть, конечно, но ее недостаточно. Да и потом,
я плохо выглядел, потолстел. И вообще куда-то провалился.

Как-то я сам про
себя сказал,
что я человек
без совести: трудно сказать серьезно о
совести. В общем, тогда я перегнул палку. Нет, с совестью у меня все в порядке.
Я избавился от этого комплекса – осуждать себя.

Мне неизвестна
ревность
, я вообще неревнивый человек. Согласитесь, это
неправильно – ревновать. Ты же не можешь любить человека и одновременно думать
про него нехорошо. Это очень странно. То есть я люблю человека, которого считаю
хорошим, и мне не придет в голову что-то подобное думать о нем.

Я был женат три раза, и все мои жены были прекрасными женщинами, и подумать о них хотя бы
чуть-чуть плохо невозможно. Они самые лучшие на земле и остаются такими. Тут
надо разобраться с ревностью. Когда человек ревнует, надо подумать: значит,
что-то внутри не то.

Меня кто-то
называет пророком.
Я не чувствую себя в роли пророка. Этот фильм не
может быть пророчеством. Что это вообще значит – пророчество, и кто эти пророки
– неизвестно. Просто удалось написать актуальный текст. Это не значит, что он
какой-то там великий. Просто он написан в поэтической манере, а это делает его
актуальным, потому что только возвышенное остается. Всегда нужен такой
современный текст.

Я раньше думал, что
надо быть предельно понятным
, чтобы тебя все
поняли и не обвиняли. Потом я понял, что это, к сожалению, невозможно. Все
равно кто-то скажет, что я пропагандирую наркотики. Кто-то скажет, что,
наоборот, не хватает. Тебя всегда будут обвинять. Так устроено.